«Без страстей и противоречий нет жизни…» (В. Г. Белинский). В драме А. Н. Островского показан сложный, тра­гический процесс раскрепощения оживающей души. Здесь мрак борется со светом, взлеты сменяются па­дениями, здесь сказывается и живучесть морали «темного царства», и шаткость этой морали. Глубоко трагична первая встреча Катерины с любимым. «За­чем ты пришел, погубитель мой?» Каким же силь­ным должно быть ее чувство, если она во имя него идет на верную гибель! «Не жалей, губи меня!» — восклицает Катерина, отдавшись этому чувству.

В первом явлении, вслушиваясь в диалог Кулиги – на и Тихона, мы представляем себе Катерину как по­корную жертву, человека со сломанной волей и растоп­танной душой. «Маменька ее поедом ест, а она как тень какая ходит, безответная. Только плачет да тает как воск», — говорит о жене Тихон. И вот она сама перед нами. Нет, она не жертва. Она человек с силь­ным, решительным характером, с живым, вольнолю­бивым сердцем. Характерно и это обращение на «ты» со свекровью и стремление к ясным, доброжелатель­ным человеческим отношениям.

Из дому Катерина убежала, чтобы проститься с Борисом, не побоявшись кары за этот поступок. Она не только не прячется, не таится, но «громко, во весь голос» зовет любимого: «Радость моя, жизнь моя, душа моя, люблю тебя! Откликнись!» Нет, она не чувствует себя рабой, напротив, она свободна, хотя бы потому, что все потеряла, что нечем ей больше до­рожить, даже жизнью: «Для чего мне теперь жить, ну для чего? »

Последний монолог Катерины рисует ее внутрен­нюю победу над силами «темного царства»: «Опять жить? Нет, нет, не надо… нехорошо!» Характерно здесь слово «нехорошо»: жить под игом Кабанихи, с точки зрения Катерины, безнравственно. «А пойма­ют меня, да воротят домой насильно…» Как страшно звучит здесь это слово — «поймают», словно не о чело­веке идет речь! При мысли о насилии, которое совер­шится над ней, Катерина восклицает: «Ах, скорей, скорей!» Жажда освобождения торжествует и над ре­лигиозными представлениями. Катерина проникает­ся убеждением в своем праве на свободу чувства, на свободу выбора между жизнью и смертью. «Все рав­но, что смерть придет, что сама… а жить нельзя!» — размышляет она о самоубийстве, которое, с точки зрения церкви, является смертным грехом. И далее Катерина подвергает сомнению это представление: «Грех! Молиться не будут? Кто любит, тот будет мо­литься.».» Мысль о любви сильнее, нежели страх пе­ред религиозными запретами, и предсмертные слова Катерины обращены не к Богу и выражают не рас­каяние в совершенных грехах — они обращены к лю­бимому: «Друг мой! Радость моя! Прощай!» Так сво­бодное от предрассудков, живое и сильное чувство победило в душе Катерины, и она вырвалась из пут «темного царства» на волю.