АНДРЕЙ ПЛАТОНОВ И РОССИЯ. Откроем любую страницу прозы Андрея Платонова — и, свыкнувшись немного с единственным в своем роде строем его речи, мы скоро начинаем узнавать что-то очень нам знакомое — со стеснением, с ужасом, горечью, скорбью, печалью. «Как только Прокофий начинал наизусть сообщать сочинение Маркса, чтобы доказать поступательную медленность революции и долгий по­кой Советской власти, Чепурный чутко худел от внимания и с корнем отвергал рассрочку коммунизма… Однако и целый от­ряд большевиков не мог управиться с остаточными капиталис­тами в двадцать четыре часа. Некоторые капиталисты просили, чтобы их наняла Советская власть себе в батраки — без пайка и без жалованья, а другие умоляли позволить им жить в прошлых храмах и хотя бы издали сочувствовать Советской власти.

Нет и нет, — отвергал Пиюся, — вы теперь не люди, и природа переменилась…

Многие полубуржуи плакали, прощаясь со своими предмета­ми и останками. Пиюся не давал застаиваться горю полубуржу- ев на одном месте: онвыкидывал узлы с нормой первой необхо­димости на улицу, а затем хватал поперек тоскующих людей с равнодушием мастера, бракующего человечество…». Слишком податливый, слишком готовый гнуться и ломаться язык, и слиш­ком незащищенное перед заразительностью рассекающих жи­вую жизнь лозунгов сознание — вот что передает нам каждой страницей своей прозы Платонов. Никто так, как он, не показал этого страшного симбиоза — соединения российской адаптации марксизма с особой «идеальностью» русского народного созна­ния, готовностью к мечте о земном рае, о молочных реках и кисельных берегах. Заразительность лозунгов для тех, кто соби­рается их реализовать, — и подавляющая, неукоснительная сила этих лозунгов для тех, кто оказывается их жертвой. Безвольная равная готовность к насилию над собой и над другими.

Об этом и пишет Платонов, об этом неустанно размышляет. Самое страшное, безысходное переживание — виновники есть, но оправдания самому себе все же нет. Кто бы ни подал сигнал к началу чудовищного действия разрушения «мира насилья», пошли на разрушение сотни тысяч, миллионы. Видим ли мы его героев в лицо — так, как видим героев Льва Толстого, Ми­хаила Булгакова? Нет, никогда. Но жалко каждого.

Легко, естественно-покорно расстается душа с телом у ге­роев Платонова. Как-то некрепко привязаны к жизни рус­ские люди, вроде бы и не очень дорожат ею. Один автор, ка­жется, в недрах его сочинений жалеет, жалеет всех, скорбит о всех, плачет о своей стране, мучительно размышляет. Когда мы сумеем жалеть каждого погибшего и погибающего, когда отвратимся с ужасом от своей дикой уверенности, что все мож­но сделать одним махом-приказом, танками, любым масси­рованным насилием, когда в точном смысле слова одумаем­ся — тогда книги Платонова и будут прочитаны наконец как книги о неповторяющейся нашей истории.