А.С.Пушкин и российская история. Интерес к законам истории, историзм были одной из главных черт пушкинского реализма. Одновременно они повлияли и на эволюцию политических воззрений поэта. Стремление изучить прошлое России, чтобы проникнуть в ее будущие пути, надежда найти в Николае I ново­го Петра I продиктуют «Стансы» (1826) и определят место темы Петра в дальнейшем творчестве поэта. Нарастающее разочарование в Николае I выразится, наконец, в дневнике 1834 года записью: «В нем много от прапорщика и немножко от Петра Великого».

Плодом первого этапа пушкинского историзма явилась «Полтава» (1829). Сюжет позволил столкнуть драматический любовный конфликт и одно из решающих событий в истории России. Не только сюжетно, но и стилистически поэма построена на контрасте лирического романтиз­ма и оды. Для Пушкина это было принципиально важно, так как сим­волизировало столкновение эгоистической личности с исторической закономерностью. Современники не поняли пушкинского замысла и упрекали поэму в отсутствии единства.

«Полтава» построена на конфликте романтического эгоизма, воп­лощенного в поэме в образе Мазепы, и законов истории, «России молодой» в лице Петра. Конфликт безоговорочно решен в пользу строителя новой России. Более того, в исторической перспективе не сила страстей и даже не величие личности, а слитность с историчес­кими законами сохраняет имя человека в народной памяти:

Прошло сто лет — и что ж осталось

От сильных, гордых сих мужей,

Столь полных волею страстей?

Забыт Мазепа с давних пор.

Совсем иное дело Петр. В нем воплощено веление Истории, что придает его образу характер героический и поэтический.

В гражданстве северной державы,

В ее воинственной судьбе,

Лишь ты воздвиг, герой Полтавы,

Огромный памятник себе.

Хотя в «Полтаве» верховное право Истории было торжественно про­возглашено, в сознании Пушкина уже зрели коррективы этой идеи. Еще в 1826 году в черновиках 6-й главы «Евгения Онегина» мелькнула фор­мула. «Герой, будь прежде человек». А в 1830 г. она уже обрела закон­ченность и афористичность формулировки: «Оставь герою сердце! Что же/ Он будет без него? Тиран…» В дальнейшем конфликт «бессердеч­ной» истории и истории как прогресса гуманности совместится с конф­ликтом «человек — история». Этот конфликт прозвучит в творчестве Пушкина и в другом варианте: как человек — стихия.

В конце 1820-х г. отчетливо обозначился переход Пушкина к ново­му этапу реализма. Одним из существенных признаков его явился воз­растающий интерес к прозе. Проза и поэзия требуют принципиально разного художественного слова. Поэтическое слово — слово с установ­кой на особое его употребление. Новаторство Карамзина-прозаика со­стояло в том, что он начал употреблять в прозе поэтическое слово, этим «возвышая» прозу до поэзии. После него понятие «художественной про­зы» отождествлялось с прозой поэтической.

Обращение Пушкина к прозе связано было с реабилитацией проза­ического слова как элемента искусства. Сначала эта реабилитация про­изошла в сфере прозы. А затем «простое», «голое» прозаическое слово было перенесено в поэзию. Это был закономерный следующий шаг от перенасыщенного слова «Евгения Онегина».

Белинский писал об этом: «Мы под «стихами» разумеем здесь не одни размеренные и заостренные рифмою строчки: стихи бывают и в прозе, так же как и проза бывает в стихах. Так, например, «Руслан и Людмила», «Кав­казский пленник», «Бахчисарайский фонтан» Пушкина — настоящие сти­хи, «Онегин», «Цыганы», «Полтава». «Борис Годунов» — уже переход к прозе, а такие поэмы, как «Моцарт и Сальери», «Скупой рыцарь», «Русал­ка», «Каменный гость» — уже чистая, беспримесная проза, где уже совсем нет стихов, хоть эти поэмы писаны и стихами».

Время с начала сентября до конца ноября 1830 г. Пушкин провел в Болдине. Здесь он написал две последние главы «Евгения Онегина», «Повести Белкина», «Маленькие трагедии», «Домик в Коломне», «Ис­торию села Горюхина», «Сказку о попе и работнике его Балде» и «Сказ­ку о медведихе», ряд стихотворений, критических статей, писем… Пери­од этот вошел в историю русской литературы под названием «болдинс- кой осени». Здесь новые принципы пушкинского реализма получили осуществление. При всем разнообразии тем и жанров, произведения боддинского периода отличаются единством — поисками нового проза­ического слова и нового построения характера человека.

Завершение «Евгения Онегина» символизирует окончание предше­ствующего этапа творчества, «Повести покойного Ивана Петровича Бел­кина» — начало нового. Онегинский опыт не был напрасным от него осталась игра «чужим словом», многоликость повествователя, глубокая ирония стиля. Еще в 1822 году Пушкин писал: «Вопрос, чья проза луч­шая в нашей литературе. Ответ — Карамзина». Новый период русской прозы должен был «свести счеты» с предшествующим: Пушкин собрал в «Повестях Белкина» как бы сюжетную основу прозы карамзинского периода и, пересказав ее средствами своего нового слога, отделил пси­хологическую правду от литературной условности. Он дал образец того, как серьезно и точно литература может говорить о жизни и иронически повествовать о литературе.

Наиболее полным выражением реализма болдинского периода яви­лись так называемые «маленькие трагедии». В этом отношении они под­водят итог развитию поэта с момента разрыва его с романтизмом. Стрем­ление к исторической конкретности образов, представление о связи ха­рактера человека со средой и эпохой позволили Пушкину достигнуть неслыханной психологической верности характеров.

«Даже у Шекспира его итальянцы, например, почти сплошь те же англичане. Пушкин лишь один изо всех мировых поэтов обладает свой­ством перевоплощаться вполне в чужую национальность», — писал До­стоевский. В «маленьких трагедиях» перед нами исторические конфлик­ты между характерами людей различных эпох: рыцарский и денежный век в «Скупом рыцаре», классицизм и романтизм в «Моцарте и Салье­ри», Ренессанс и средние века в «Каменном госте» и Ренессанс и пури­танизм в «Пире во время чумы».

Один «ужасный век» сменяется другим. Человек может застыть в своем веке, полностью раствориться в среде, утратив и свободу сужде­ний и действий, и моральную ответственность за поступки. Но также он может встать выше «железного века», прославить, вопреки ему, свобо­ду и быть свободным . Свобода — закон жизни. Растворение в любой безличности и несвободе — окаменение и смерть. Столкновение любых форм окостенения — от камней памятника Командора до догматизма Сальери — с жизнью несет смерть. Но вызов, отчаянный и безнадежный, который жизнь бросает чуме, могильным монументам, мертвящей зави­сти, — всегда поэтичен.

Зависимость от внешней среды — это лишь обязательный низший уровень человеческой личности. Борьба со средой за духовную свободу — удел высокой личности . «Моцарт и Сальери» и «Каменный гость» дают столкновение жизни, бьющей через край, с жизнью, окаменевшей и превратившейся в смерть.

В «Скупом рыцаре» Барон и Альбер — люди определенных эпох . Барон не лишен адского величия, Альбер — рыцарских добродетелей, но оба они растворены каждый в своей эпохе и оба жестоки, как их среда («…ужасный век, ужасные сердца»),

В «Пире во время чумы» и Председатель, и Священник — оба в тра­гическом положении: они оба враги и жертвы чумы и оба выше авто­матического следования обстоятельствам. Председатель борется с чу­мой погружением в безудержную свободу, а Священник — призывом к нравственной ответственности. Но свобода и ответственность — две нераздельные стороны единого. Поэтому «Пир во время чумы» — един­ственная из пьес цикла, где борьба враждебных героев заканчивается не гибелью одного из них, а нравственным их примирением.

Итак, зависимость от среды — лишь одна сторона бытия пушкинс­ких героев. Другая — это стремление «подняться над жизнью позорной» (Пастернак). Свойственная лучшим из героев Пушкина, эта черта в выс­шей мере присуща и самому поэту.

Особенно это проявилось в 1830-е годы, когда и жизнь, и творчество Пушкина вступили в новый — последний — этап и когда трагическая борьба за независимость сделалась основным в жизни поэта.

Общественная обстановка 1830-х годов характеризовалась растущим напряжением. По России прокатилась волна народных беспорядков, напомнивших о том, какой непрочной и зыбкой была почва крепост­ничества. В этих условиях исторические размышления Пушкина при­обретали особенно напряженный характер. Стремясь разглядеть в про­шлом те исторические силы, которым предстоит сыграть решающую роль в будущем, Пушкин видел три таинственных образа, прошлое которых могло определить грядущую судьбу России. Это — самодер­жавная власть, просвещенное дворянство и народ, образ которого все больше принимал черты Пугачева. Так завязался узел основных тем творчества 1830-х годов.

Самодержавная власть в ее высших возможностях мыслилась Пуш­киным как сила реформаторская, но и деспотическая. Готовность ее беспощадно ломать сложившиеся формы жизни придавала ей черты, роднящие ее с революционностью. Сказав великому князю Михаилу Павловичу: «Все Романовы революционеры и уравнители», Пушкин выразил свое глубокое убеждение. Сила эта — творческая и разруши­тельная одновременно, в зависимости от того, куда она направлена. Раз­мышления о роли этой силы в грядущей истории России связывались с надеждами на то, что удастся «поднять» реальных носителей самодержа­вия до идеального эталона Петра Великого . Это та мерка, которой из­меряются достоинства и недостатки власти.

Основной порок самодержавной власти состоит в том, что, лишен­ная поддержки народа, она повисает в пустоте и вынуждена укреплять себя чиновниками-иностранцами, аппаратом доносчиков, тайной кан­целярией. Преступление коренится в самой ее природе, и поэтому она чужда этическому чувству народа У Пушкина Годунов для народа — «царь-Ирод». В исторических заметках о целиком императоре Пуш­кин пишет, что «народ почитал Петра антихристом». Отсюда сочета­ние воли и бессилия, безграничной власти и ничтожных результатов.

Образованное дворянство воспринималось Пушкиным прежде всего как сила, противостоящая самодержавию. Многовековое противостояние власти выработало в нем чувство человеческого достоинства, а непрерыв­ное разорение сблизило с народом. Таким образом, в России возник класс людей, образованием сближенных с Европой, традицией — с русской де­ревней, материальным положением — с «третьим сословием». Эта среда закономерно порождает бунтарские настроения, в частности декабризм

Родовое дворянство противостоит, по мнению Пушкина, русской аристократии, которая вся составлена по прихоти деспотизма из безрод­ных выскочек и вместе с бюрократией представляет собой опору влас­ти. В черновой заметке он писал: «Освобождение Европы придет из России, т. к. только здесь абсолютно не существует аристократических предрассудков».

Уже в одной из заключительных сцен «Бориса Годунова» Пушкин показал народный бунт. Народные волнения 1830 г. поставили тему вос­стания в повестку дня. Она впервые появляется в «Истории села Горю- хина» и уже не сходит со страниц пушкинских произведений.

Соотношение действующих в России социальных сил становится объектом изучения Пушкина как художника и как историка. В начале 1830-х гг. Пушкин склонен был считать старинное дворянство естествен­ным союзником народа. Так родился замысел «Дубровского». Перево­рот 1762 года — время разорения и отставки отца Дубровского (как позже и от ца Гринева), в то время как «Троекуров, родственник княгини Даш­ковой, пошел «в гору». Пути расходятся: Троекуров, опираясь на власть чиновников, становится самодержцем в миниатюре, а сын Дубровско­го — вождем крестьянского восстания. Однако реальность такого сюжета вызвала у Пушкина сомнения.6 февраля 1833 г. он дописал последнюю главу «Дубровского», а 7 февраля обратился за разрешением ознакомить­ся с архивными документами по делу Пугачева. Необходимо было про­верить свои идеи на реальном историческом материале.

31 января 1833 г. Пушкин начал «Капитанскую дочку». Перво­начальный замысел развивался в русле сюжета «Дубровского»: в центре сюжета должна быть судьба дворянина, перешедшего на сто­рону Пугачева. Однако документальный материал разрушил эту схе­му. 2 ноября 1833 г. Пушкин окончил «Историю Пугачева». В пред­назначенных для Николая I «Замечаниях о бунте» Пушкин дал ис­ключительно четкий социологический анализ восстания: «Весь черный народ был за Пугачева… Одно дворянство было открытым образом на стороне правительства. Пугачев и его сообщники хоте­ли сперва и дворян склонить на свою сторону, но выгоды их были слишком противуположны».

Когда 19 октября 1836 года Пушкин поставил точку на рукописи «Капитанской дочки», он уже не думал о крестьянском восстании под руководством дворянина . Центральным персонажем сделался верный долгу и присяге и одновременно гуманный человек «жестокого века», странный приятель вождя крестьянского бунта Гринев.

Изучая движение Пугачева по подлинным документам и собирая в заволжских степях и Приуралье народные толки, Пушкин пришел к новым выводам. Прежде всего, он убедился, что Пугачев был для наро­да законной властью. Крестьянин, на свадьбе которого «гулял» Пугачев, был спрошен об этом Пушкиным. «Он для тебя Пугачев, отвечал мне сердито старик, а для меня он был великий государь Петр Федорович».

Художественный прием, к которому все чаще прибегает Пушкин в 1830-е годы, — рассказ от чужого лица, повествовательная манера и об­раз мыслей которого не равны авторским, хотя и растворены в стихии авторской речи.

Искания Пушкина 1830-х годов вылились в систему образов, повто­ряющихся и устойчивых. Пушкинский реализм сочетает, с одной сторо­ны, постановку вопросов, а с другой — возможность неоднозначных ответов на них. Произведение его заключает не ответ, а поиски ответов, многообразие которых отражает неисчерпаемое многообразие жизни.

Сквозь все произведения Пушкина этих лет проходят разнообразные образы бушующих стихий: метели («Бесы», «Метель» и «Капитанская дочка»), пожара («Дубровский»), наводнения («Медный всадник»), чум­ной эпидемии («Пир во время чумы»), извержения вулкана («Везувий зев открыл»). Характерна также группа образов, связанных со статуями, столпами, памятниками, «кумирами». Также мы встречаем на страницах пушкинских произведений образы людей, — жертв или борцов.

Пушкину понятна поэтичность разбушевавшейся стихии:

Есть упоение в бою,

И бездны мрачной на краю,

И в разъяренном океане,

Средь грозных волн и бурной тьмы,

И в аравийском урагане,

И в дуновении Чумы.

Поэзия третьей группы образов дает широкую гамму оттенков — от идеала частной жизни частного человека до гордой независимос­ти и величия личности. Этой поэзией напоен так называемый «камен- ноостровский цикл» — заключительный цикл пушкинской лирики, не случайно увенчанный «Памятником».

Образы стихии могут ассоциироваться и с природно-космическими силами, и со взрывами народного гнева, и с потусторонними силами в жизни и истории («Пиковая дама», «Золотой петушок»). Статуя — преж­де всего «кумир», земной бог, воплощение власти. Но она же, сливаясь с образом Города, может концентрировать в себе идеи цивилизации, прогресса, даже исторического Гения. Бегущий народ ассоциируется с понятием жертвы и беззащитности.

Особое место у позднего Пушкина занимают образы Дома и Клад­бища. Дом — сфера жизни, пространство Личности. Но он может дво­иться в образах «домишки ветхого» и дворца. Оклеенная золотыми обо­ями изба Пугачева парадоксально соединяет два его облика. «Кладбище родовое» — «животворящая святыня», естественно связана с Домом. Ему противостоит «публичное кладбище», где уродливо сконцентрированы жалкие статуи — «дешевого резца нелепые затеи».

Создаваемые Пушкиным сюжеты состоят в нарушении соотноше­ния образов. Так, стихия вырывается из плена, статуи приходят в дви­жение, униженный вступает в борьбу, неподвижное начинает двигать­ся, движущееся каменеет.

За всеми столкновениями и сюжетными конфликтами этих образов для Пушкина 1830-х годов стоит еще более глубокое философское про­тивопоставление Жизни и Смерти. Все меняющееся, способное «мыс­лить и страдать» принадлежит Жизни, все неподвижное и застывшее — Смерти. И человеческая, и космическая жизнь — постоянное рождение, оживление, одухотворение или окаменение, механическое мертвое дви­жение, безумное повторение одного и того же цикла.

Все, от «маленьких трагедий» до «Пиковой дамы», организовано этим конфликтом живого и мертвого. Показывая страшную силу смерти, спо­собной превратить жизнь в псевдожизнь, Пушкин вес же полон веры в торжество Жизни, высшим проявлением которой является Творчество.

Мировое значение Александра Сергеевича Пушкина связано с осозна­нием мирового значения созданной им литературной традиции . Пушкин проложил дорогу литературе Гоголя, Тургенева, Толстого, Достоевского и Чехова. Он создал литературу, которая сделалась не только фактом русской культуры, но и важнейшим моментом духовного развития человечества.